Аэлирэнн
Arya and Angela said that he was perfectly sound. Nevertheless, he hurt.
Арья и Анжела говорили, что рана его почти затянулась, да и сам он порой чувствовал себя совершенно здоровым, хотя боли по-прежнему возникали регулярно.
Арья и Анжела твердили, что он совершенно здоров. Но, тем не менее, боль мучила его.
(Вот скажите мне, как можно чувствовать себя здоровым, если у тебя регулярно спина болит? И рана не «почти затянулась», от неё остался только шрам, который не под силу было убрать ни одному целителю. И как только Эрагон пытался что-то с ним сделать – его скрючивало от боли. Хотя, по идее, он был уже совершенно здоров. Только и всего.)

Upon arriving, he found nothing but the uncomfortable presence of death and decay, not the glory that heroic songs had led him to expect.
Но там царили лишь смерть и разложение, порождая в душе тревогу и ужас, а ещё ощущение славной победы, которое, как это представлял себе Эрагон, вспоминая старинные героические песни и легенды, он должен был бы испытывать.
Но не нашёл ничего, кроме тревожного присутствия смерти и разложения, – и уж, конечно, на этом поле не было той славы, которой можно было ожидать, наслушавшись героических песен.
(Да ну-у-у? Так-таки и царило ощущение славной победы? Вот прямо среди искорёженных трупов восседало? Всё при шёлковых флагах, златых горнах, крылатых вестниках и прочих атрибутах? Ню-ню. А мне показалось, что Эрагон-то как раз и понял, что победа может быть совсем и не такой, как в героических балладах.)

Ajihad had been gone most of the three days, hunting down Urgals who had managed to escape into the dwarf tunnels that honeycombed the stone beneath the Beor Mountains. The one time Eragon had seen him between expeditions, Ajihad was in a rage over discovering that his daughter, Nasuada, had disobeyed his orders to leave with the other women and children before the battle. Instead, she had secretly fought among the Varden’s archers.

Все минувшие три дня Аджихад отсутствовал; он со своим отрядом гнал к подножию гор тех ургалов, которым удалось удрать по прорытым гномами тоннелям, пронизывавшим всю территорию под Беорскими горами. Да и во время основного сражения Эрагон видел Аджихада всего один раз – тот был в бешенстве, обнаружив, что его дочь Насуада не подчинилась приказу отца и не ушла вместе с остальными женщинами и детьми в укрытие, а, переодевшись, тайно проникла в ряды лучников и сражалась вместе с остальными варденами.
В течение этих трёх дней Ажихада почти не было в городе, он выслеживал ургалов, которым удалось сбежать в гномьи туннели, пронизывавшие основание Беорских гор, подобно медовым сотам. В тот единственный раз, когда Эрагон видел вождя Варденов между этими вылазками, Ажихад пребывал в ярости – поскольку обнаружил, что его дочь, Насуада, ослушалась его приказов и перед битвой не покинула город вместе с другими женщинами и детьми. Вместо этого она тайком сражалась в рядах варденских лучников.
(Я балдею. У Ажихада во время сражения ещё было время на то, чтобы на дочь яриться. Коне-е-чно…)

It surprised Eragon how much people’s attitudes toward Murtagh had changed, considering that Murtagh’s father was the Dragon Rider Morzan, who had betrayed the Riders to Galbatorix. Even though Murtagh despised his father and was loyal to Eragon, the Varden had not trusted him.
Эрагона даже удивляло, сколь сильно изменилось отношение людей к Муртагу, особенно если учесть, что его отец, один из Проклятых, Морзан, и предал Всадников Гальбаториксу. Сперва, несмотря на то, что отца Муртаг ненавидел, а Эрагону служил верой и правдой, вардены ему не слишком доверяли.
Эрагона удивило, как поменялось всеобщее отношение к Муртагу, когда выяснилось, что его отцом был Драконий Всадник Морзан, предавший своих соратников Гальбаториксу. Несмотря на то, что Муртаг презирал отца и был верен Эрагону, Вардены ему не доверяли.
(Служил верой и правдой? Конёк-горбунок, блин. А Вардены чего? Мэтресса какбэ намекае, что они таперича прониклись к Муртагу тёплыми чуйствами? А вот и ни гхыра. Автор совсем не о том.)

…and quickly cut down four men…
Им удалось отрезать и взять в кольцо четверых…
… и быстро зарезали четверых людей…
(Какое «отрезать»? Какое «в кольцо»? Их элементарно поубивали!)

The moment Saphira touched down, Eragon vaulted off, then faltered, overcome by grief and anger. I can’t do this. It reminded him too much of when he had returned to the farm to find his uncle Garrow dying.
Сапфира не успела ещё толком коснуться земли, а Эрагон уже вылетел из седла и бросился к погибшим. Душа его была настолько переполнена гневом и печалью, что он ничего не видел под ногами и несколько раз споткнулся. Невыносимая тяжесть сдавила сердце, как и тогда, когда он вернулся на ферму и нашёл там умирающего Гэрроу.
Едва лапы драконицы коснулись земли, как Эрагон спрыгнул вниз – но затем резко остановился, охваченный горем и гневом. Я не могу. Всё это слишком напомнило ему о том, как он когда-то вернулся на ферму и нашёл своего дядю Гэрроу при смерти.
(Ну вот, наш Эрагонушка опять резок, как… пардон. Кидается, спотыкается, буйство чуйств, ах… Ужас его охватил, вот что. Ужас. И ощущение неизбежной утраты. Естественно, он застыл на месте. Дежа вю, однако.)

Where are the Twins and Murtagh? They’re not among the dead.
Eragon scanned the corpses. You’re right! Elation surged within him as he hurried to the tunnel’s mouth.

«А где Двойники и Муртаг? Их среди мёртвых нет!»
Эрагон кинулся осматривать тела. Сапфира оказалась права. Отчаяние охватило его, когда он подбежал ко входу в тоннель…

А где же Близнецы и Муртаг? Их нет среди погибших.
Эрагон окинул взглядом трупы. Ты права! В сердце юноши поднялась волна воодушевления, он поспешил ко входу в туннель.

(Вот прямо-таки отчаяние? По-моему, когда кого-то не находят среди мёртвых, это рождает надежду – на то, что они ещё живы. Отсюда и воодушевление.)

@темы: Эрагон, бредни лингвиста-маньяка, цитатсы